Несколько лет назад автору рецензии довелось прочесть несколько поэтических книг, изданных поколением сорокалетних. И тогда же он записал в свою рабочую тетрадь ироническое напутствие: «Не стоит верить читателю, который говорит о ваших стихах: „ Душевно“ или „ Зацепило“» и поэту, который называет книгу «Присутствие» или «Соприкосновение». К сожалению – отглагольные названия нередко грешат безвкусицей. О сборнике Юлии Нифонтовой этого не скажешь, хотя я уверен, что в предыдущую поэтическую эпоху (1970–2000) в России вышло не менее сотни одноименных книг.
«Предчувствие» составили стихи разных лет, но словесная ткань их вполне однородна. Несмотря на пристрастие к уменьшительным суффиксам, лирические возгласы, поэтическую эксцентрику и патетику, Нифонтова поэт скорее аналитичный, спокойно рассчитывающий свои шаги. Колкий холодок пронизывает пеструю амальгаму строк, в которых смешано высокое и низкое, «профессиональный слог» и арго:
В Европе расслаблены мышцы лица
У всех, а не только у даунов.
Аперитив. «Tres joli!» – без конца.
Крабы, оливки, сауны.
Это, несомненно, эстрадная поэзия, стихи для чтения со сцены или по радио. В них отразилось романтическое мироощущение современной женщины, отважно «убегающей» от серого настроения буден. Она любовно разукрашивает стихи блестками всяческого экзотизма, хочет съездить (и ездит) в Париж, говорит по-французски, особенно восприимчива к трагическому и смешному в жизни… и отчаянно скучает.
Наследница Евтушенко и Вознесенского, «актриса нервная, печальная», она легко наигрывает радость и злость, грусть и тоску, давая десятки самоопределений в своих стихах – то, что критик Юрий Карабчиевский назвал приемом «блуждающей маски»:
Я – фирменное блюдо
Весеннего меню.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Я – потерянный кусочек,
Капля от твоей тоски.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Я – конвейерная гайка, часть компьютерной программы,
Жерновами жмых разжеван забракованного брака,
Но уже почти сроднившись с ролью одинокой мамы,
Я всего лишь обезьянка, научившаяся плакать.
Нельзя не сочувствовать человеку со столь подвижной психикой – она по определению не может бросить игру и пережить полно и глубоко одно, в е р н о е, единственное чувство. Тем не менее, автор восприимчив к «небесному электричеству», токам, которые соединяют мир горний и мир земной, а также умеет выражать эти связи в технологически безупречных стихах (с легким отзвуком своего поэтического учителя – Андрея Вознесенского):
Миром и миррой – умиротвореньем,
Сонным эфиром наполнена плоть.
Вовсе не здесь, а в другом измереньи
Лавочка, скрипка, скрипач и Господь.
Материнство подсказало Нифонтовой некоторые оригинальные, неходовые лирические темы; рассеянный взгляд героини впервые выхватил в пестром калейдоскопе буден нечто объективно значимое, символическое, трогательное:
Сын остался ночевать у папы,
И кроватка детская пуста…
В целом книга производит приятное впечатление на фоне унылых, патриотичных, «есенинских» и «ахматовских» кирпичей барнаульских поэтов старшего поколения. У Нифонтовой есть собственный голос. Это ли не подарок в эпоху «центона» и «Гражданина Поэта»?
Вход на сайт
Пожалуйста, авторизуйтесь на сайте:
Ваш комментарий